Илья Одинец - Часть 2. МОГУ, НО НЕ ХОЧУ. Глава 2. Доктор Зло

Глава 2. Доктор Зло

 

Вручение премии Ласкера происходило во втором по величине зале Нью–Йорка. Атмосфера царила торжественная, но не напряженная, потому что большинство собравшихся знали, кому именно достанется награда.

Зал представлял собой огромное круглое пространство с высоким потолком, затянутым черным бархатом. Тяжелая старинная хрустальная люстра в центре давала яркий, но не резкий свет, рассеивая блики по всему помещению. На сцене возвышалась трибуна, на которой стояли микрофон, графин с минералкой и стакан. Слева от сцены располагался живой оркестр, который наигрывал легкую ненавязчивую музыку, справа – почетное жюри, выполняющее, скорее, номинальную функцию. Гости сидели за круглыми столиками, уставленными легкими закусками и украшенными цветами.

Стол Евгения Михайловича Сеченова располагался прямо напротив сцены. Как одно из главных действующих лиц Сеченов надел строгий черный костюм с бабочкой, лакированные остроносые ботинки, а седые волосы тщательно уложил и залил лаком. Пока ведущий говорил вступительное слово, его пальцы нервно барабанили по белой скатерти, но не потому, что он волновался за исход голосования, а потому, что в помещении запрещено курить. Сигары лежали во внутреннем кармане пиджака, но использовать их по назначению возможности не было.

Медицинская премия Ласкера присуждается с середины двадцатого века и является одной из самых престижных после Нобелевской премии. Хоть ее размер и не велик, она ценится прежде всего тем, что считается как бы ступенькой к Нобелевской премии, так как большинство нобелевских лауреатов после премии Ласкера обязательно получали и самую высокую награду в области медицины.

– А теперь настало время объявить итоги, – по-английски произнес ведущий – темноволосый мужчина лет пятидесяти в дорогом темно–синем костюме.

Под аплодисменты он показал публике три белых запечатанных конверта.

– Здесь имена трех лауреатов, и первый из них, – ведущий вскрыл один из конвертов, – Майкл Джеймс Страуб!

Аплодисменты усилились. Из-за соседнего с Сеченовым столика поднялся высокий тощий брюнет в сером костюме с белой розой в петлице. Мужчина поклонился во все стороны, немного постоял, дабы фотографы успели запечатлеть для потомков миг славы, и опустился на стул.

Евгений Михайлович не аплодировал. Не хотел. Не считал Страуба достойным аплодисментов. Невелика птица. Майкл оказывался номинантом на эту премию восемь лет подряд, но все это время его обходили более талантливые врачи. Теперь настал и его час. Сеченов подозревал, что оргкомитету просто было неловко оставить Страуба за бортом в девятый раз. И вот человек, всю жизнь работавший с вирусами, получил, наконец, свою награду.

Ведущий между тем распечатал второй конверт.

– Ли Сяу Дай!

На сей раз, Сеченов зааплодировал вместе с залом. Китаец был талантливым врачом, он разработал новую методику лечения злокачественных опухолей, благодаря которой рак перешел из разряда неизлечимых болезней в категорию поддающихся лечению. Смертность при злокачественных опухолях снизилась чуть ли не втрое.

Ли Сяу Дай улыбался, кланяясь фотографам, теребя в левой руке бумажку с речью. Евгений Михайлович улыбнулся – коварный китаец хорошо подготовился к церемонии.

– Евгений Михайлович Сеченов!

Услышав свое имя, мужчина поднялся, широко улыбнулся в объективы фотоаппаратов и быстро вернулся в исходное положение. В отличие от многих, он не гнался за славой, она сама преследовала его, он просто не мешал, позволял звездной пыли сыпаться на его макушку и плечи, не стряхивал, но и не старался сохранить каждую крошку.

– А теперь предоставим слово нашим лауреатам.

Первым на сцену поднялся Майкл Джеймс Страуб.

Евгений Михайлович сдержал зевок, наблюдая, как брюнет дрожащими руками раскладывает на кафедре листы с речью. Сеченов надеялся, что изъявления благодарности и заверения в искренней радости и обещания впредь работать еще усерднее не займут много времени, но внутренне приготовился слушать, точнее, пропускать мимо сознания, длинную–предлинную речь.

– Хочу поблагодарить организаторов и членов комитета, э–э–э,  за оказанную мне честь, – начал Майкл Джемйс. – Я безумно рад, э–э–э, что мне выпала возможность, э–э–э, что я получил эту награду...

Страуб волновался, это видели все: его руки дрожали, голос то и дело срывался, мужчина покашливал, стараясь привести горло в порядок, и поправлял розу в петлице. Сеченову было безразлично волнение "соперника" так же, как безразлична его речь и его работа в области вирусологии. Евгений Михайлович ждал собственного выхода на сцену, потому что после этого, наконец, можно будет покинуть зал, закурить и отправиться в гостиницу. Хорошенько выспаться перед завтрашним суматошным днем, и смыть, наконец с волос лак, от которого жутко чешется макушка.

К счастью, выступление Страуба заняло не слишком много времени, и на сцену поднялся китаец. Ли Сяу Дай в отличие от предшественника, казался спокойным и уверенным в себе, хотя, возможно, эти качества присущи всем китайцам. Аккуратный доктор Дай бегло прочел по бумажке благодарственную речь, раскланялся и спустился в зал. Настала очередь Евгения Михайловича.

За свою жизнь русский нейрохирург побывал на стольких знатных приемах, что был спокойнее даже выступавшего перед ним китайца. Он не написал речь и не готовил ее устно, просто взял бокал шампанского и поднялся на сцену.

– Друзья, – произнес Сеченов, глядя в зал, – не буду утомлять вас бесполезными речами, как это делали мои предшественники. Давайте лучше поднимем бокалы за медицину и людей, которые ежедневно спасают десятки жизней. За тех, кто беззаветно отдается работе, рискуя собственным здоровьем, и, не жалея сил, трудится на благо всего мира. За тех, чьими стараниями медицина не просто идет вперед, а летит на крыльях, которые подарили ей прогресс и новые технологии. Гм. За всех нас, господа!

Зал наградил русского нейрохирурга аплодисментами втрое интенсивнее тех, которыми награждали двух предыдущих ораторов.

– Раз уж у нас тут сложилась не совсем формальная обстановка, – подошел к Сеченову ведущий, – может, вы ответите на пару вопросов? Уж очень любопытна проблема, которой вы занимаетесь.

Евгений Михайлович улыбнулся.

– Ни в коем случае. Давайте не будем превращать приятный и легкий вечер, гм, в лекцию. А о своей работе я обязательно расскажу. Завтра. Приглашаю всех желающих в актовый зал Большой консерватории в десять утра.

Сеченов подмигнул публике и спустился к столику.

Аплодисменты не стихли даже тогда, когда мужчина вышел в вестибюль и направился к выходу.

 

* * *

 

К этому выступлению, в отличие от торжественной речи по поводу получения одной из самых престижных медицинских премий, Сеченов готовился. Не потому, что премия ничего для него не значила, а потому что он считал работу важнее любых наград. Премия – это всего лишь символ, дань уважения, которую отдает человечество гениальному нейрохирургу, а лекция – работа, относиться к которой безответственно нормальному человеку невозможно.

В портфеле из натуральной змеиной кожи лежали распечатки текстов–подсказок, раздаточный демонстрационный материал, мини–проектор, флэшка с фотографиями и образцы имплантатов.

Актовый зал консерватории казался больше того, где проходило награждение премией Ласкера. Декораторы создали отличную иллюзию, выкрасив стены аудитории белой краской, и нарисовав плавные кривые линии. Стулья для оркестрантов со сцены убрали, оставив лишь черный рояль и барабанную установку.

Зрителей собралось предостаточно. Организаторам пришлось принести дополнительные стулья, и все равно у задней стены стояла небольшая толпа желающих побывать на лекции знаменитого русского нейрохирурга. Здесь находились люди разного возраста: и молодежь, и мужчины постарше, и две пожилые дамы в вязаных жилетках, и даже несколько ребятишек. Лекция была открытой, приглашались все желающие, поэтому аудитория подобралась "разношерстная".

Евгений Михайлович улыбнулся собравшимся и установил на принесенный для него стол проектор.

– Гм, полагаю, все знают, чем я занимаюсь?

Аудитория засмеялась.

– Тогда перейдем к главному.

Проектор негромко загудел, и на стене над роялем появилось первое изображение: два атлета на голубом фоне. Тот, что находился слева, хвастливо демонстрировал мускулистые ноги, подтянутый живот, красивые сильные плечи и накачанные руки. Тот, что справа явно увлекался стероидами: он был на целую голову ниже стоящего рядом мужчины и по меньшей мере вдвое шире в плечах. Мускулы его были гипертрофированы до такой степени, что казалось, если он согнет руку, они лопнут, как перезревший арбуз.

– Как вы думаете, кто из этих двоих мой пациент?

– Правый – имплант! – раздались уверенные выкрики.

Сеченов снова улыбнулся.

– Верно. Этот человек искусственно увеличил мускульную силу. Смотрится он, гм, не слишком эстетично, но мужчина, несомненно, стал полезным членом общества, можно сказать, получил второй шанс и теперь празднует день операции как день рождения. Имплантаты – лучшее, что на сегодняшний день смогла изобрести медицина для совершенствования человеческого тела.

Евгений Михайлович сменил кадр

На следующем снимке фотограф запечатлел толпу, простых людей, переходящих улицу: мужчин, женщин, детей, стариков разных национальностей и положения в обществе.

– Любой из них может быть имплантом, – произнес Сеченов. – У кого–то установлена искусственная почка, кто–то получил шанс ходить на двух ногах, пусть даже одна из них, гм, является сложным механизмом, у кого–то есть возможность читать чужие мысли...

Евгений Михайлович достал из сумки и показал слушателям небольшую синюю бархатную коробочку.

– Я сейчас пущу это по рядам, только обещайте вернуть. Здесь находится чип, очищающий кровь. Заменяет переливание. Ценная вещичка. Пожалуйста, не уроните.

Пока собравшиеся рассматривали чип, нейрохирург вывел на экран несколько схем.

– Разработка чипов велась давно и, в принципе, не такое это уж и сложное дело, изобрести миниатюрного робота медицинского назначения. Главная сложность заключалась, гм, в глубоком исследовании организма человека. Не на уровне органов и тканей, а практически на молекулярном уровне. Мы должны были настолько хорошо знать, как функционирует тело, чтобы уметь контролировать метаболизм, по крайней мере, в теории. Прорыв произошел, когда люди открыли новые методы исследования тела человека, и теперь у вас в руках сложное устройство, заменяющее агрегат, который когда–то занимал полкомнаты. Конечно, до нанотехнологий мы пока не доросли, но, думаю, еще при моей жизни появятся первые экземпляры.

Сеченов сменил графики и продолжил:

– Рассказать обо всем я сегодня не успею, да и не успел бы даже за неделю или месяц, поэтому хочу узнать, что вам наиболее интересно: принципы действия имплантатов, их устройство, подробности вживления или консультация по поводу установки того или иного чипа для желающих превратиться в импланта?

– Механизм действия!

– Принципы работы!

– Операция! – доносились выкрики с разных сторон.

Чтобы вернуть аудиторию в состояние покоя Евгений Михайлович поднял ладонь.

– Хорошо. Гм, расскажу то, что сам считаю самым интересным. Начну, пожалуй, с чтения мыслей. К сожалению, соответствующего чипа у меня сейчас нет. Он слишком дорогой, чтобы таскать его с собой в портфеле, к тому же требует деликатного обращения, а мы еще не изобрели имплантатов, позволяющих человеку оторваться от земли и летать, а не ходить, подпрыгивая на каждом шагу.

Зал засмеялся. Сеченов и сам улыбнулся, представив, как выглядел бы парящим в воздухе вверх ногами, бережно прижимающим к груди синюю бархатную коробку.

– Механизм чтения мыслей достаточно сложен. Для подключения имплантатов к головному мозгу хирургам приходится проводить в операционной полдня без перерыва на обед, туалет и футбольный матч. Пациентам тоже, гм, несладко. Представьте, каково беднягам полдня лежать со вскрытым черепом, пока в их сером веществе копаются врачи, разрезая, вживляя инородный объект. Первый чип изобрел доктор Ли Хоу из Токийского медицинского центра в Японии.

Сеченов сменил слайд, и на стене появилось изображение молодого человека в очках. Он был совсем юным и не походил ни на доктора, ни на японца вообще.

– Это точно он? Вы не перепутали фотографию? – выкрикнули из зала.

– Не перепутал. А вам советую ознакомиться с биографией доктора Хоу. Гениальный молодой человек. В десять лет окончил среднюю школу и поступил в университет, доктором медицины стал в девятнадцать с половиной... Гм, ну, не будем отвлекаться. Как я уже сказал, механизм чтения мыслей достаточно сложен. До сих пор некоторые из нас не верят, что читать мыли других людей возможно, со своими бы разобраться... так вот, уверяю вас, это очень даже возможно. Да вы и сами с легкостью сможете привести примеры из собственной жизни, когда знали, что вам ответят близкие люди на то или иное предложение. Знали, разрешат ли вам задержаться на прогулке, знали, какими словами вас встретит супруга, если вы явитесь домой в нетрезвом виде или от вас будет пахнуть чужим парфюмом.

– Вот именно, доктор, – снова раздался голос из зала, – чтобы читать мысли нужно хорошо знать человека.

– Спасибо за комментарий, – Сеченов улыбнулся, – тем самым вы признали, что чтение мыслей все-таки не сказка.

Зал засмеялся. Евгений Михайлович подождал, пока вернется тишина, и продолжил:

– Мысли, гм, – это особые электрические сигналы головного мозга. Именно их улавливают и усиливают имплантаты, а уж расшифровывает эти сигналы мозг сам, так, словно это ваши же собственные мысли. Именно над тем, как поймать чужие мозговые волны, и работал доктор Ли Хоу.

– А как имплант узнает, чьи мысли читает? Ведь получается, мозг имплантов ежесекундно слышит мысли десятков людей вокруг него? Значит, "читателю мыслей" нежелательно находится в толпе, чтобы не сойти с ума от какофонии в собственной голове?

– Вы, гм, несколько неточно изобразили ситуацию. Для того чтобы прочесть мысли человека, надо на нем сосредоточиться, сконцентрироваться. Это не так легко, как кажется со стороны. Хотя, некоторые умельцы умудряются каким–то образом настраиваться сразу на нескольких человек и даже мысленно посылать друг другу картинки.

Сеченов по инерции потянулся к внутреннему карману пиджака, где лежал серебряный портсигар, потом опомнился и вздохнул. Он достал из портфеля еще одну синюю коробку, размерами чуть больше первой, и извлек из нее запутавшийся клубок тонкой проволоки с ярко–синими пластинками.

– Обратимся к другим темам. Это один из самых распространенных имплантатов. Третий по сложности вживления. Кто скажет, для чего он нужен?

Слушатели молчали.

– Никаких догадок? Это устройство позволит превратить любого из вас в одного из самых сильных людей планеты. Чипы прикрепляются к мышцам, а эта, гм, "проволока" служит проводником между самими имплантатами и головным мозгом. Она сделана из специального материала, сравнимого по свойствам с оптоволокном, и проводит электрические импульсы, можно сказать, мгновенно. Мы называем ее информационной лентой.

– Неужели такие чипы присоединяются к каждой мышце? – спросила молодая девушка в белой блузке в красный горошек.

– Именно так, юная леди. Но не волнуйтесь, на теле вашего молодого человека, если он решится на операцию, не останется ни единого шрама. Надрезы мы делаем по всему телу, но используем лазер, а не скальпель.

– Какова общая длина нитей?

– Достаточно, – улыбнулся Сеченов, – чтобы хирург порядком устал, протаскивая их под кожей по всему телу. Но труднее, конечно, работать с головным мозгом.

– А какие чипы имплантировать сложнее всего?

– Те, которые предназначены для чтения мыслей, об этом я вам только что рассказывал. На втором месте те, гм, что призваны поддерживать в рабочем состоянии сердце. А это, – Евгений Михайлович вытянул из клубка одну нить, – это просто нудно.

По аудитории снова прокатилась волна смеха.

– Где–то у меня здесь подборка фотографий с одной из операций...

Нейрохирург склонился над проектором, нажал несколько кнопок и вывел на стену изображение каталогов.

– Слабонервных, беременных и детей до тринадцати попрошу на две минуты закрыть глаза.

Выбрав нужную папку, он увеличил картинку. На первом слайде крупным планом был показан обнаженный мужской торс с сотней ранок. Врач в шапочке, повязке и пластиковых очках склонился над одной из них и вставлял миниатюрный чип. На втором слайде фотограф запечатлел момент протаскивания под кожей информационной ленты. Третью фотографию обесцветили для снижения эффекта от картинки: вскрытый череп и обнаженный головной мозг.

– Такие фотографии любого от операции отговорят, – произнес мужской голос с задних рядов. – Да и ваш рассказ тоже, скорее, антиреклама.

– А никто и не говорит, что это легко. Знаете, как мучаются те, кто хочет стать сильнее?

– Мучаются?

Евгений Михайлович недобро улыбнулся.

– У вас когда-нибудь сводило ногу? Помните ощущения? Очень больно и неприятно, не правда ли? Но эта боль быстро проходит, а представьте, что сигналы SOS в ваш мозг посылает каждая мышца тела, и это длится не десять–двадцать секунд, а несколько часов. Боль заполняет ваше сознание, гм, вы не можете сосредоточиться ни на чем, кроме собственных ощущений, вам становится безразличен окружающий мир, и вы можете думать только о том, какой вы идиот, что согласились на такую муку. Вы молите Бога об избавлении, а врача об очередной дозе морфина.

– Такое ощущение, – произнесли из зала, – что вы отговариваете нас устанавливать имплантаты.

– Не отговариваю, но считаю подобные операции излишеством.

– Вот это да! Ведущий нейрохирург, специалист по имплантатам, и вдруг сам против своей работы.

– Я не против, – Сеченов выключил проектор и стал собирать бумаги обратно в портфель. – Но считаю, человек хорош и в том виде, каким его родила мать. Конечно, заменить больную щитовидную железу здоровой, правильное решение, но подвергаться мучениям из-за того, что тебе захотелось, м–м–м, узнать мысли соседа... глупо. Очень глупо. Ведь это, дорогие мои друзья, ничего не дает. Ровным счетом. Никакого преимущества.

– Как это не дает?! Читать чужие мысли – это так здорово!

– Да неужели? – Евгений Михайлович прищурился и осмотрел зал. – Гм, я не собираюсь читать вам лекцию еще и по психологии, но подумайте вот над чем. Из чего складывается наше отношение к людям? Из того, что они говорят, как поступают и как сами относятся к нам. Не растеряете ли вы всех друзей, когда получите возможность читать их мысли? Человек – существо, устроенное чрезвычайно сложно. Мы реагируем на окружающее посредством эмоций и не всегда умеем их сдерживать, а уж мысли не сдерживаем никогда.

– Вы считаете, в глубине души любой человек плохо думает о любом другом человеке?

– Абсолютно верно. Причем не исключая даже родственников. А иногда особенно родственников.

– А вы сами поставили бы себе имплантат?

– Никакой и никогда, – Сеченову захотелось поскорее выйти на улицу и закурить. – Я не скрывал это, и скрывать не собираюсь, однако мое призвание – помогать людям, и никто из тех, кто обратится ко мне за помощью, без помощи не останется. А теперь позвольте поблагодарить вас за приятную беседу и откланяться. Через полчаса у меня самолет. Будете в России, добро пожаловать в мою клинику.

Зал дружно аплодировал, пока Сеченов собирал вещи, и проводил знаменитого нейрохирурга просто оглушительными овациями. Евгений Михайлович махнул на прощание рукой, и вышел на улицу.

Никто из тех, кто обратится к нему за помощью, без помощи не останется.

 


 ДИСПУТЫ В ДУМЕ

 В интернете снова появился список людей, установивших "читатели". Среди неизвестных имен сотен бизнесменов можно найти знакомые фамилии политиков, деятелей культуры и искусства. Список провисел в открытом доступе полтора часа, и за это время его успели скачать несколько тысяч пользователей. Информация постепенно расползается, никто не гарантирует, что обновленные списки не появятся через полгода, и мы не узнаем о новых имплантах.

Правомерно ли размещать подобные списки в сети интернет, до сих пор большой вопрос. С другой стороны, правомерно ли скрывать подобные списки? Импланты с "читателями" нарушают тайну частной жизни, узнают коммерческие тайны, не говоря уже о государственных. Устанавливать всюду "античиты" накладно, к тому же радиус их действия ограничен.

Не пора ли ввести закон, запрещающий вживлять подобные чипы? Таким вопросам задались депутаты Государственной Думы. Заседание длилось шесть часов, но к единому мнению народные избранники не пришли.

Сторонники запрета "читателей" помимо нарушения тайн личной жизни и разглашения государственных секретов, ссылались на извращенные представления людей об имплантах. Общество разделилось, участились стычки, вырос уровень преступности, атмосфера в стране приближается к точке кипения, за которой может последовать взрыв. Чтобы свести к минимуму недовольство, нужно запретить вживлять чипы, позволяющие читать мысли, или ужесточить контроль их установки. "Читатели" должны быть разрешены только государственным служащим и сотрудникам правоохранительных органов.

Противники запретов возражали. Их позиция такова: "читатели" должны быть доступны широким слоям населения, именно их недоступность для 99% жителей страны нагнетает обстановку, а не существование оных. Нельзя запрещать людям пользоваться достижениями медицины, запреты приведут лишь к новым забастовкам.

Если запретить "читатели", то как быть с теми, кто их уже установил? Принудить к еще одной операции? Выслать из страны? Запретить доступ в общественные организации? Пометить их инфобраслеты особым сигналом, который будет оповещать окружающих об опасности, исходящей от их владельцев? Все это грубо нарушает права человека и не приведет ни к чему хорошему. Но оставлять все, как есть, нельзя. Остается устанавливать "античиты" и вести пропаганду среди населения, чтобы "читатели" не вживляли даже те, кто имеет такую возможность.

Никто из депутатов не решился запретить людям калечить себя, и диспуты продолжатся. Решить проблему имплантов и "читателей" в ближайшее время не получится. Но кто знает, не найдется ли какой-нибудь человек, который подскажет, как поступить правильно? Как не нарушить ничьи права и вывести людей из социального тупика?

"Российская газета"

№ 30, август 2099 г.

 


 

 

* * *

 

Знаменитая клиника доктора Сеченова была рассчитана на сорок пациентов. Это обстоятельство нервировало тех, кто месяцами ждал очереди, чтобы попасть на прием к знаменитому нейрохирургу, и радовало этих же самых людей, когда они, наконец, занимали одну из палат, по убранству и уровню обслуживания сопоставимую с высококлассным отелем.

Когда Евгений Михайлович строил больницу, поставил на первое место удобство и комфорт, пожертвовав количеством пациентов, и до сих пор считал это решение верным. Все равно люди, которые ложились в его клинику, хотели, чтобы операцию проводил Сеченов лично, а он не мог одновременно находиться в пяти операционных или работать двадцать четыре часа в сутки.

Через полгода после завершения строительства клиники, открылся второй блок, который служил реабилитационным центром. Когда пациент переставал нуждаться в контроле со стороны нейрохирурга, и его состояние приближалось к норме, человека переводили в новый корпус, где с ним занимались физиотерапевты, адаптируя новое тело к жизни, а на его место помещали нового пациента. Второй корпус сделали таким же богатым и удобным, как первый, и обслуживание там так же не уступало лучшим европейским клиникам.

Очередь желающих попасть на прием к Сеченову, состояла в основном из богатых людей. Однако раз в полгода Евгений Михайлович обязательно проводил две или три бесплатные операции нуждающимся. Сеченов всегда сам определял категорию больных, которым он сможет оказать помощь, и это всегда были операции по замене больных органов. Установка имплантатов, увеличивающих силу, выносливость или позволяющих читать мысли, осуществлялась исключительно за деньги. Исключений из собственных правил нейрохирург не допускал.

Сегодня Евгений Михайлович пришел на работу на полтора часа позже обычного: вместо операций он запланировал деловую встречу с будущим пациентом – известным певцом Блэйном.

Молодой человек обладал чудесным голосом и пел о природе, времени, надежде и свободе, не опускаясь до слащавых и лживых песенных любовных  признаний, чем заслужил уважение не только женщин, но и мужчин. Евгений Михайлович согласился на встречу с радостью и даже предложил певцу безвозмездную помощь, но Блэйн отказался, сославшись на то, что прежде ему нужно лично пообщаться с нейрохирургом.

Сеченов сидел за столом в своем кабинете и с любопытством смотрел на молодого человека. В жизни, как это часто бывает, Блэйн выглядел ниже, чем на экране, и несколько худее. На нем был черный блестящий кожаный пиджак и обтягивающие брюки. Ботинки и густо намазанные гелем черные волосы блестели в тон. Сеченов меньше всего ожидал увидеть певца в таком наряде, это был не его стиль, да к тому же черный цвет делал и без того бледную кожу еще бледнее.

Популярность Блэйна только начинала набирать обороты и слава о нем пока не вырвалась за пределы России, но Евгений Михайлович не сомневался, что следующий альбом певца обязательно будет транслироваться по всем европейским радиостанциям.

Тем не менее Блйэн не производил впечатления знаменитого человека, в нем не было высокомерия и самовлюбленности, присущих другим звездам сцены и экрана. Молодой человек был скромным и добрым, и Сеченову это нравилось.

– Рад знакомству, – Евгений Михайлович вышел из-за стола и пожал протянутую руку. – Присаживайтесь.

Блэйн опустился на кожаный диван, Сеченов сел рядом. Он не хотел, чтобы между ним и молодым человеком непреодолимой преградой встал письменный стол, напротив, постарался создать доверительную, почти домашнюю атмосферу, для чего придвинул к певцу столик с чаем и печеньем.

– Спасибо, ничего не нужно. Не хочу, чтобы мой визит отнял у вас лишнее время.

– Об этом не беспокойтесь, – улыбнулся Евгений Михайлович, но тут же посерьезнел. – Гм, у вас проблемы с сердцем?

– Да. С самого детства с ним мучаюсь. Несколько месяцев назад стало совсем плохо, думал вообще умру...

– Не волнуйтесь, Блэйн, я смогу спасти вашу жизнь. В конце концов, я, можно сказать, заинтересованное лицо. Как поклонник вашего творчества.

Молодой человек едва заметно улыбнулся.

– Взаимно. Поэтому я и обратился именно к вам. Вы не просто хорошо делаете свою работу, вы творите чудеса.

Сеченов склонил голову, как бы соглашаясь со сказанным.

– Гм, сначала мы сделаем анализы и определим, сколько времени у нас в запасе, а потом назначим день операции.

– Мне очень неловко оттого, что я воспользовался своими связями и практически ворвался к вам. Без приглашения, нарушая график операций.

– Это неважно. Случай экстренный, откладывать нельзя.

Блэйн вздохнул. Евгению Михайловичу показалось, что молодой человек сказал еще не все, но торопить гостя не спешил. Певец подвинул к себе чай и взял из вазочки печенье, неуверенно откусил и, как показалось врачу, виновато посмотрел на часы.

– У меня к вам еще одна просьба...

Сеченов кивнул. Кажется, он понял, о чем попросит его знаменитость:

– Не волнуйтесь. Подробности операции, равно как и ваше заболевание, останутся в тайне. Да и само пребывание в клинике можно сделать тайным.

– Спасибо, – Блэйн кивнул, – но я не об этом хотел вас просить, вернее, не только об этом. Я хочу вживить еще один чип, – певец запнулся, а потом выпалил: – Доктор, научите меня читать мысли.

 

* * *

 

Позже Евгений Михайлович не раз вспоминал тот разговор, и при этом его рука всегда автоматически искала сигару.

Он разочаровался в Блэйне.

Чувства, нахлынувшие на Сеченова, когда он услышал просьбу певца о вживлении "читателя мыслей", можно сравнить с хрупкой фарфоровой чашкой, которую неловкая рука столкнула с полки. Чашка пару секунд кувыркалась в воздухе, а потом мгновенно превратилась в пыль.

Евгений Михайлович наполнил легкие дымом. Перед операцией стоит собраться, но сегодня почему–то он слишком много думал о прошлом.

Хотя Сеченов и являлся ведущим нейрохирургом страны и одним из самых известных врачей, работающих с "читателями" и имплантатами увеличения мускульной силы, он не понимал тех, кто стремится изуродовать свое тело. Не понимал и ненавидел.

Человек слаб. Слаб и глуп. Тянется к славе, силе, могуществу, власти, а сам калечит себя: тело и душу, губит человечность в угоду тем преимуществам, которые дают чипы. Будь его воля, Сеченов уничтожил бы технологию. Люди не должны пользоваться изобретениями дьявола, эта извилистая дорожка, вдоль которой растут ягоды наслаждений, ведет прямиком в ад.

Евгений Михайлович распахнул окно своего кабинета и снова затянулся.

Десять лет назад он и помыслить не мог, что дело, которому отдал всю жизнь, станет приносить ему столько боли. Десять лет назад он верил в медицину и искренне считал, что чипы сделают людей счастливыми, но глубоко разочаровался. Именно из-за его профессии, именно из-за технологии и этих самых чертовых чипов умер человек, которого он любил больше жизни.

 

десять лет назад

 

– Зачем тебе это, Олесь?

Евгений вопросительно смотрел на сидящего напротив него человека и держал его тонкую холодную руку в своих ладонях, стараясь согреть. Олесь – молодой мужчина лет тридцати – хмурился и прятал взгляд.

Они сидели в полупустом летнем кафе, где кроме них находилась только официантка, но той не было дела до странной парочки в одинаковых длинных серых плащах. Она выполнила свою работу, подала кофе, и теперь, подперев щеку ладонью, смотрела в окно.

Дождь за окнами уныло выстукивал шифрованное послание, от чего на душе у подающего надежды хирурга Евгения Сеченова было тоскливо, а сердце билось в истерике, в предчувствии чего–то нехорошего.

– Ну как ты не понимаешь? – Олесь отнял руку и достал из внутреннего кармана серебряный портсигар. – Кто я сейчас? Никто, человек без имени, без судьбы, пустое место. А так не должно быть! Каждый должен приносить пользу! Не должно быть лишних людей, которые живут ради того, чтобы не умереть раньше положенного срока. Каждый должен что–то дать обществу, стране, да просто окружающим людям!

– Ты несправедлив к себе. Ты не бесполезен, ты очень много даешь... мне.

– Тебе? А что тебе надо? Ты полезный член общества, можно сказать, стоишь на вершине мира. Медицина – лучшее, чем может заниматься человек, она спасает людям жизнь. Что может быть полезнее? Через пару лет ты войдешь в медицинскую элиту, откроешь собственную клинику, станешь уважаемым нейрохирургом, к которому будут выстраиваться очереди, а я так и останусь никем. Недоучкой–художником, неудавшимся музыкантом, никчемным поэтом.

Олесь открыл портсигар, достал сигару, отрезал кончик, закурил и выпустил струю дыма под стол.

– Ты просто еще не нашел своего призвания. Разносторонне развитые люди часто пробуют себя в разных видах деятельности. Вот и у тебя то же самое. Ты просто пока не нашел себя.

– Нашел, – Олесь взмахнул рукой, едва не уронив чашку с кофе на пол, – нашел! Я взвесил все варианты, оценил риски и уверен, что это мое. Помнишь, как мне нравилось заниматься ай–ки–до? У меня ведь получалось! Действительно получалось!

– До тех пор, пока ты не сломал руку, – мрачно заметил Сеченов.

– Вот именно. Сломал, потому что был слабым, а теперь стану сильным, снова займусь боевыми искусствами и буду лучшим в своем деле. Помоги мне!

Евгений вздохнул. Он не знал, какими словами отговорить молодого человека от глупости, однако хотел много ему сказать. Только вот будут ли его слушать?

– В каком деле, Олесь? Вживишь ты себе имплантат, позанимаешься пару месяцев и поймешь, что это тоже не твое. Но будет поздно, ты не вернешься к тому, что имеешь сейчас, никогда не будешь прежним!

– Я и не хочу быть прежним, а ты... ты сомневаешься во мне?! Ты в меня не веришь?!

– Гм, я слишком хорошо тебя знаю.

– Ты в меня не веришь, – Олесь резко поднялся, и чашка все-таки упала на пол. – Но я все равно сделаю эту операцию. Обойдусь и без твоей помощи!

 

* * *

 

Вечером они все же помирились.

Евгений пришел домой около десяти вечера – в самом конце смены его попросили подменить хирурга и сделать экстренную операцию по замене сердечных клапанов. Сеченов не мог отказать, но когда пришел домой, Олеся еще не было.

Врач пожарил бекон, яичницу, сварил сосиски, взбил молочный коктейль и, в ожидании молодого человека, успел дважды все подогреть.

Олесь явился в первом часу ночи. Молча повесил мокрый плащ на вешалку, разулся и, ни слова не говоря, прошел в ванную.

Евгений подошел к двери и стал слушать, как течет вода.

– Я приготовил тебе ужин.

Напор воды уменьшился.

– Где ты был? Я беспокоился.

Вода перестала шуметь, и Сеченов отступил на шаг назад, чтобы открывшаяся дверь не ударила его по лбу. Олесь улыбался. Во рту его дымилась сигара.

– Правда беспокоился?

Евгений не счел нужным повторять свои слова, он вытащил изо рта молодого человека сигару и отправился на кухню. Там он аккуратно переломил табачное изделие пополам и выбросил в ведро.

– Бросай курить.

Олесь не обиделся. Он подошел к мужчине и обнял его со спины за талию, прижавшись щекой к лопатке.

– Не брошу. Это единственное, что действительно мое, понимаешь? Единственное, что выделяет меня из толпы, что отличает от других таких же бесполезных людишек.

– Но скоро это изменится?

– Да. Скоро. Я уже договорился с клиникой Баранова. Операция через месяц.

Сеченову много хотелось сказать Олесю, но он не сумеет отговорить сумасброда от его очередной безумной затеи. Оставалось только верить, что молодой человек не разочаруется в собственном теле и найдет приличную работу. "Лучший в своем деле" – это не призвание, и на жизнь этим не заработаешь.

Евгений получал достаточно, и они жили, как короли, но если Олесь когда-нибудь захочет самостоятельности, Сеченову хотелось бы, чтобы он жил в нормальных условиях и не бедствовал.

– Я не буду тебя отговаривать, – произнес Евгений.

– А поддерживать? Будешь?

– Гм, как я могу не поддержать человека, которого люблю? – Сеченов осторожно освободился от объятий и повернулся к молодому человеку. – Только обещай мне, что когда станешь лучшим в своем деле, выбросишь к чертям эти проклятые сигары.

 

* * *

 

Операция по вживлению имплантата, позволяющего нарастить мышечную массу, занимала не менее шести часов. С момента, когда Олеся увезли в операционную, прошло около четырех, но Евгений нервничал. Он бродил по выложенному белым кафелем больничному коридору клиники Баранова и проклинал себя за глупость и упрямство. Он должен был взяться за это дело, должен был лично провести операцию, проконтролировать, чтобы с Олесем ничего не случилось, а сейчас ему ничего не оставалось, кроме как мерить шагами коридор, пытаясь протоптать дорожку и пробуравить взглядом безликие кафельные плитки.

Сейчас тело молодого человека уже наверняка нашпиговали чипами и опутали информационными лентами. Первое время их можно будет нащупать под кожей, но когда мышцы начнут увеличиваться в объеме, ничто, кроме внешнего вида самого Олеся, не скажет, что он имплант.

В эти минуты наверняка началась самая сложная часть операции: молодому человеку вскроют череп, чтобы нейрохирург мог "подсоединить" информационные ленты к соответствующим отделам головного мозга. Это самая рискованная стадия, малейшая ошибка врача грозит пациенту не просто деформированными мышцами и болями, но и инвалидностью, а то и смертью.

Евгений дошел до конца коридора, развернулся и увидел, как дверь в операционный блок открылась. Он ускорил шаги и почти подбежал к двери, когда из нее вышла юная медсестра в светло–зеленом операционном халате. Она сняла повязку с лица и спросила:

– Вы родственник?

Сеченов мгновенно вспотел.

– Друг. С ним... все в порядке?

– Сожалею, но у молодого человека не выдержало сердце. Мы сделали все возможное, но спасти его не смогли...

Евгению стало холодно. Он обхватил ладонями локти, поднял плечи и съежился. Казалось, белые кафельные стены стали источать холод, нагонять морозный воздух прямо в легкие, откуда он растекался по телу, грозя вот–вот заморозить сердце.

Сеченов отвернулся от медсестры, даже не дослушав ее извинений и оправданий. Не нужны ему никакие сочувственные слова. Они бесполезны и недейственны, и ни капли не успокаивают. Его ничто не сможет успокоить.

Мужчина вышел на балкон и посмотрел на небо. Серое, затянутое тучами, оно оплакивало смерть молодого мечтателя, а вот в глазах Евгения слез не было. Он находился в ступоре, будто попал в десенсибилизационную камеру, где умирают все ощущения, остаются жить лишь мысли.

Худшие предчувствия Сеченова оправдались, и теперь он винил себя. В том, что не сумел настоять на своем и отговорить Олеся от глупой затеи, в том, что сам не взялся за операцию, не проконтролировал, не сберег, не спас...

Неожиданно правая рука мужчины нащупала под пиджаком какую–то выпуклость, что–то прямоугольное и твердое. Он расстегнул пуговицы и вытащил из внутреннего кармана серебряный портсигар Олеся. Не о чем ни думая, Сеченов раскрыл его, вытащил сигару, ножницы, отрезал кончик и похлопал себя по карманам в поисках зажигалки. Чья–то волосатая рука протянула ему зажигалку, он взял ее, даже не поблагодарив стоящего за спиной человека, и закурил.

Это единственное, что осталось от Олеся. Терпкий аромат дорогих сигар и жгучее чувство в сердце. Что–то такое, чему Сеченов подберет название лишь спустя долгих три года. А именно: ненависть к себе, ненависть к своей работе, к имплантатам и людям, стремящимся быть не такими, как все.

 

* * *

 

Евгений Михайлович докурил сигару, разогнал рукой дым вместе с картинами прошлого и закрыл окно. Пора мыть руки. Сегодня у него две операции: вечером ему предстоит заняться пересадкой сердца, а сейчас в операционной анестезиологи давали наркоз пожилому банкиру, который на старости лет захотел научиться читать мысли. Ему, видите ли, стало интересно, что о нем думают родственники. Старик намеревался изменить завещание, но сомневался, в чью пользу его следует менять, поэтому решил пойти на крайние меры.

Банкир был очень богат и заплатил за операцию в три раза больше положенного, лишь бы не стоять в очереди. Сеченов ненавидел людей, считающих, что все в мире можно купить за деньги, но согласился. Потому что знал, чем закончится операция.

Знакомыми коридорами он прошел в операционный блок. Облачился в халат, надел бахилы и шапочку, и встал к раковине. Из небольшого зеркала на него смотрел усталый пожилой джентльмен с грустным взглядом и безжизненным лицом. Возможно, ему стоило отпустить бороду или хотя бы усы, но Олесь никогда не любил растительность на лице, и Евгений Михайлович даже спустя десять лет со смерти мужчины, не желая нарушать традицию, брился каждое утро.

Тщательно вымыв руки и подождав, пока медсестра наденет на него перчатки и повязку, закрывающую нос и рот, Сеченов вошел в операционную.

Лампы дневного света были рассредоточены по потолку и не давали теней, отчего находящиеся в помещении люди казались призраками, правда не белыми, а зелеными и вполне ощутимыми. Зеленый оказался преобладающим цветом в операционной. Зелеными были стены, одежда врачей (помощника, который по совместительству являлся еще и анестезиологом, и медсестры), простыня, которой накрыли пациента, огромный светильник над операционным столом и ящички с инструментами.

Этот цвет Евгения Михайловича успокаивал, но в то же время напоминал о другой операционной, в которой ему довелось побывать десять лет назад. Тогда на столе лежал Олесь. Голова его была обрита, как была обрита голова пожилого банкира, который сейчас лежал на операционном столе лицом вниз. На какое–то краткое мгновение перед глазами Сеченова возникло улыбающееся лицо молодого человека, но тут же исчезло.

Евгений Михайлович по привычке потянулся к внутреннему карману пиджака, где всегда лежал портсигар, но быстро опомнился и подошел к операционному столу.

– Приступим, – произнес он коротко.

Операция началась.

Пациент ничего не чувствовал и не видел: ни шланга, с помощью которого его присоединили к специальному аппарату, ни экрана над операционным столом, показывающим ход операции, ни рук, ловко орудующих электрическим лобзиком.

Нейрохирург действовал механически, не особенно задумываясь о последовательности действий. Хирургическое вмешательство было сложным, но когда на твоем счету не десятки, а сотни подобных операций, в конце концов перестаешь задумываться о том, чтобы скальпель резал ровно, чтобы лезвие пилы не задело головной мозг... Все делалось на автомате, единственное, что по–настоящему волновало Сеченова, это время. Сегодня Евгений Михайлович должен управиться быстрее обычного.

Он обернулся к своему заместителю, который сегодня присутствовал в операционной лишь для оказания помощи в экстренном случае, и мотнул головой:

– Если у тебя срочное дело, можешь идти, Анечка мне поможет.

Заместитель – высокий худощавый мужчина лет тридцати восьми – сидел на табурете в углу и, в ожидании, когда потребуется его помощь, перекладывал инструменты. Предложение явно показалось ему привлекательным, но уходить он не спешил.

– Это не по правилам.

– Я же знаю, – одними глазами улыбнулся Сеченов, – что у вас сегодня годовщина. Ступай, купи жене, гм, цветов, сделай сюрприз. Она ведь не ждет тебя раньше восьми?

– А как же сердечник?

– Об этом не беспокойся, я уже договорился о замене. И этого старикана из наркоза выведу.

Мужчина несколько минут колебался, а потом поднялся с табурета.

– Спасибо, Евгений Михайлович. За мной должок.

– Разумеется, – усмехнулся врач и обратился к медсестре, – можете отдохнуть, сейчас начнется исключительно моя работа.

Они остались в операционной вдвоем: Сеченов и медсестра. Лежащего на операционном столе банкира Михаил Евгеньевич в расчет не брал, все равно тот ничем не может ему помешать и вскоре действительно превратится в пустое место, перестанет быть человеком.

Евгений Михайлович действовал аккуратно, но решительно, лазер резал уверенно, без сомнений, хоть и не там, где положено при подобных операциях. Врач не опасался, что кто–то заметит, как он убивает больного. Знающий человек покинул операционную и теперь ехал домой праздновать годовщину собственной свадьбы, а женщина–помощница, хотя раньше и присутствовала на подобных операциях, знала не больше, чем полагается хирургической медсестре.

– Ток, – попросил Евгений Михайлович.

Женщина подала врачу небольшой черный ящичек, от которого шли два толстых провода с тупыми иглами на концах. Этот прибор в оригинале предназначался для определения функционального назначения разных отделов головного мозга путем их временного отключения. Подобным инструментом пользовались, например, при удалении опухоли головного мозга, но Сеченов приспособил его для более эффективного подсоединения имплантатов, чем заслужил признательность и уважение коллег по медицинскому цеху.

В применении аппарата не было ничего необычного, поэтому медсестра, промокнув лоб хирурга, отошла в сторону.

Осциллограф негромко пикал, в такт с ритмичными кривыми, которые рисовал на зеленом экране, в большой стеклянной трубе бесшумно опускалась и поднималась "гармошка", показывая частоту и глубину дыхания пациента. Все шло просто замечательно.

Михаил Евгеньевич сосредоточился.

"Немного вправо... чуть глубже... еще немного..."

Микроразряды поочередно отключили дыхание и сердцебиение. Осциллограф запищал. Медсестра встрепенулась и бросилась к Сеченову.

Евгений Михайлович помогал женщине реанимировать больного, хотя знал, что никакие массажи сердца и дефибрилляторы не помогут. Банкир отправился к праотцам.

– Время смерти: четырнадцать часов сорок четыре минуты, – констатировал Сеченов и снял с лица повязку.

Одним имплантом на земле стало меньше.

 


В ПОЛКУ ИНВАЛИДОВ ПРИБЫЛО

 По официальным данным Министерства здравоохранения, с появлением имплантатов число инвалидов снизилось. Люди, получавшие ранее инвалидность в связи, сегодня ведут совершенно нормальный образ жизни. Искусственные сердца, почки, конечности функционируют порой лучше живых, для таких людей открылись новые возможности! Увы, наше общество до сих пор относится к людям с искусственными конечностями, как к инвалидам, и это обидно. Прежде всего, самим имплантам. Поэтому многие предпочитают умалчивать о своих проблемах, не рассказывают об искусственных органах друзьям и знакомым, а иногда и скрывать пребывание в клинике, лишь бы не попасть в категорию "имплант" или "инвалид", лишь бы к ним относились по-прежнему.

В четверг в клинике М.Н.Баранова произошла авария: вышел из строя сервер, оставив больничные корпуса без связи на несколько часов. После восстановления работоспособности компьютерной сети, выяснилось, что базу данных, содержащих список имплантов, взломали. В пятницу база появилась в интернете.

Злоумышленники не только вывесили списки прооперированных людей, но и указали конкретные заболевания каждого, а также виды и типы имплантатов, которые те получили. Теперь любой может выйти в сеть и посмотреть, нет ли в списке имплантов соседей и знакомых. Пусть пострадавшие люди не имеют физических отклонений, им придется столкнуться с самой большой трудностью: новой адаптацией в обществе. В полку инвалидов прибыло!

"Рабочий полдень"

№67, август 2099 г.

 


 

 

* * *

 

Утром Кайл проснулся раньше обычного. Объяснялось это, а также приснившийся ему плохой сон, одной простой фразой: он знал, что будет написано в карточке дневного расписания. И точно, едва Кайлу принесли завтрак, он бросился к подносу и взял в руки белый прямоугольник.

 

 

10.15 – Сеченов Е.М.;

по окончании – съемки;

18.00 – посещение благотворительного аукциона;

21.00 – прямая интернет–линия с поклонниками.

 

 

Кайл швырнул карточку и отодвинул поднос с такой силой, что чашка опрокинулась, отчего терпкий аромат кофе усилился раза в три. Он ненавидел обязанность ежегодно приезжать в клинику Сеченова на обследование. Ненавидел потому, что, во-первых, ненавидел самого Сеченова, а во-вторых, терпеть не мог быть обязанным. Он сам себе хозяин, сам себе господин, а иметь над головой дамоклов меч с крупной надписью: "Раз в год тебе необходимо явиться на обследование" значит ограничить себя в свободе, подчиняясь требованию перекраивать расписание.

Личный секретарь актера знал о ненависти Кайла к клинике и ко всему с ней связанному, поэтому откладывал посещение до последнего – до конца лета, когда заканчиваются отпуска. Период, когда можно записаться на повторный прием, ограничен, дабы не мешать графику операций. В этом году Кайл хотел отложить визит к Сеченову до осени, ссылаясь на то, что "Командор" требует его постоянного присутствия, но из-за графика клиники был вынужден явиться на прием именно сейчас.

Настроение у Кайла испортилось. День не удался. Пожалуй, он отложит остальные дела, чтобы не портить своим дурным расположением духа прямую линию с поклонниками и показушный аукцион.

Кайл подумал, и разорвал карточку на две половины. Первую, с надписью "Сеченов" и "съемки", положил в карман, а вторую, с благотворительным аукционом и интернет-линией бросил в лужицу кофе. С этим он разберется завтра, а пока ему предстояло нацепить на лицо нейтральную улыбку и отправиться в клинику.

 

Евгений Михайлович, как всегда, принял Кайла в личном кабинете. Посещение мегазвездой клиники было строго засекречено, иначе почитатели таланта сразу догадались бы, что их любимец – имплант. Кайлу подобная "слава" претила, к тому же он всеми силами старался скрыть свое умение читать чужие мысли. Имплантат в его голове работал исправно, снабжая актера неоценимой по значимости информацией, вот и теперь пожимая теплую, но сухую руку доктора, он слышал все, что тот думает.

– Раздевайтесь.

В голове доктора Сеченова не было ничего, кроме монотонного:

ТРИСТА ТРИДЦАТЬ ДВА, ТРИСТА ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ, ТРИСТРА ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ...

Врач сам устанавливал Кайлу имплантат, поэтому предпочел скрыть мысли, вывесив на первый слой, словно на витрину магазина, большой счетчик. Судя по бесперебойности и монотонности, Евгений Михайлович отлично умел контролировать первый слой. Второй поддавался контролю хуже, но Кайл не слышал его – для этого нужно было сосредоточиться, а сейчас это было затруднительно.

Актер сел на стул рядом со специальным аппаратом. Сеченов посветил в глаза пациента специальным фонариком.

– Ничего не беспокоит? Жалобы есть?

На все вопросы доктора Кайл отрицательно промычал.

С "ЧИТАТЕЛЕМ" ПРОБЛЕМЫ БЫЛИ?

– Нет.

Кайл улыбнулся. На пару секунд он почувствовал свое превосходство над Сеченовым. Свой вопрос Евгений Михайлович задал мысленно, зная, что актер сможет его уловить, но сам услышать мысленный ответ пациента не мог. Кайл не понимал почему, но Евгений Михайлович отказывался установить себе имплантат, а ведь это могло помочь тому в работе – мысли пациента скажут больше, чем слова, не к каждому ощущению можно подобрать определение и не каждое состояние можно описать парой фраз. Но врач был ярым противником имплантатов, как бы странно это ни звучало.

ВСЕ В ПОРЯДКЕ.

– Я могу идти на компьютерную томографию?

– Медсестра проводит вас. И я хотел бы, чтобы вам провели еще и электронейромиографию.

– У меня что–то не так?

– Не волнуйтесь, это обычная мера предосторожности. Раннее предупреждение разных неприятных последствий. Вживленные имплантаты находятся слишком близко к двигательным зонам

Кайл кивнул. Оставшиеся процедуры пройдут не так быстро, как хотелось бы, зато неприятная встреча с Сеченовым осталась позади. Как только он выйдет из его кабинета, может с чистой совестью забыть о его самодовольном лице ровно на год.

– Да, Кайл, – окликнул Евгений Михайлович актера, когда тот уже подходил к двери. – У меня к вам просьба.

Кайл не смог сдержать брезгливой гримасы, но Сеченов сделал вид, будто ничего не заметил.

– Как проходят съемки "Командора"?

– Чудесно, – звезде не терпелось покинуть ненавистный кабинет, но доктор явно что–то замыслил, уж очень подозрительно прищурил глаза.

ШЕСТЬСОТ ВОСЕМЬ, ШЕСТЬСОТ ДЕСЯТЬ, ШЕСТЬСОТ ДВЕНАДЦАТЬ...

– Какая у вас просьба? – Кайл нахмурился. Ему не понравилось, что Сеченов так хорошо скрывает первый слой. Если бы не это, актер сумел бы прочесть просьбу до того, как Евгений Михайлович озвучит ее и, следовательно, успел бы подготовить ответ.

Нейрохирург молча передал Кайлу толстый журнал регистрации.

– Посмотрите на график операций.

– Зачем?

– Я не могу допустить его срыва. От срока операций зависят жизни людей. Ведь я не просто потакаю прихотям богачей, желающих стать имплантами, но и спасаю жизни. И это, между прочим, моя основная работа.

– Что вы хотите этим сказать?

– Если вы не начнете съемки на следующей неделе и не уложитесь в десять дней, я не смогу помочь вам и предоставить в пользование съемочной группе клинику, да и сам участвовать в съемках не смогу.

"Сволочь", – это все, что мог подумать Кайл.

Участие в съемах знаменитого нейрохирурга – огромный плюс для кинокартины, ведь Сеченов при всем своем нежелании быть звездой, именно звездой и являлся. И не просто знаменитостью среди медиков, Евгения Михайловича знали и любили простые обыватели. Из-за того, что он воплощает в жизнь мечты тех, кто хочет стать имплантами, или из-за благотворительных операций, не столь важно, главное, этот человек мог диктовать, и уже диктовал, собственные условия.

Самое ужасное заключалось в том, что Кайл ничего не мог сделать. Он не мог заменить Сеченова актером, не мог упустить возможность снять фильм в настоящей клинике, не мог лишиться значительной части прибыли, которую обеспечит нейрохирург, поэтому ничего не сказал, лишь кивнул и вышел за дверь. Поводов для ненависти стало на один больше.

 

* * *

 

Алекс Тропинин уже бывал в "МегаСтар", но никогда еще съемочная площадка не располагалась в таком необычном и неудобном месте.

Слава клиники доктора Сеченова гремела по всей стране, однако строители не рассчитывали, что здесь когда-нибудь будут снимать фильм. В кабинете главного врача, где должен был сниматься первый эпизод, оказалось так мало места, что кроме операторов там уместились только два осветителя с приборами и режиссер. Даже личные телохранители суперзвезды вынужденно стояли в коридоре, закрывая дверь широкими плечами. Кайл был недоволен этим фактом и попросил нейрохирурга подыскать помещение попросторнее, а пока они направились в операционную.

Операционная оказалась еще меньше кабинета, но этой комнате аналогов не было, поэтому пришлось приспосабливаться. Из операционной в коридор временно вынести "лишние" шкафы и холодильник с лекарствами, оставив лишь операционный стол, огромный агрегат, контролирующий жизнедеятельность организма пациента, два металлических столика на колесах, где на стеклянной поверхности в строгом порядке разложили инструменты, и стеллаж с имплантатами на заднем плане.

Одну из камер установили в центре, чтобы в кадр попадала общая картина, вторая, мобильная, под чутким руководством оператора ездила вокруг операционного стола. Еще две мини–камеры работали в автоматическом режиме, обеспечивая дублирование и эффект 3D.

Толстячок режиссер в красной клетчатой рубашке, шортах и неизменных сандалиях на босу ногу сидел в плетеном кресле и скептически щурился. По обе стороны от него стояли помощница и сценарист Потапов. Сам Кайл уже разделся и сидел на операционном столе спиной к зрителям. Алекс и Банан стояли в дверях.

– Поехали, – скомандовала Брахман.

– Сцена восемь, дубль один, – помощница режиссера захлопнула хлопушку, и начались съемки.

Командор, которого играл Кайл, сгорбившись, сидел спиной к зрителям, Сеченов стоял рядом с ним.

– Таких операций сделали не так уж много, – негромко произнес врач. – Риск достаточно велик, чтобы не волноваться, но я все же прошу вас по возможности успокоиться.

– Я спокоен.

Прикрывая чресла зеленой простыней, Командор опустился на операционный стол. К нему тот час подошла медсестра и сделала вид, что ставит капельницу. Все это время вокруг актеров кружила камера номер два.

– Сейчас вы уснете, а когда проснетесь, станете другим человеком.

– Да, доктор, – Командор слабо улыбнулся, – отныне все будет по–другому.

– Стоп! – выкрикнул Брахман.

Алекс аж подскочил от резкого и громкого голоса режиссера.

– Кайл! Сколько раз тебе говорить: давай по тексту! Как там?..

Сценарист, которого Тропинин видел только со спины, закивал и зашелестел страницами сценария.

– Э–э–э, нашел: командор улыбается и твердо произносит: "Нет, доктор. Я не стану другим человеком, изменится лишь мое тело, а сердце останется таким же горячим".

– Вот. Давай заново!

Алекс заметил, как поморщился его наниматель, а Банан негромко фыркнул и прокомментировал:

– По–моему, вариант Кайла лучше этой сопливой ерунды. Командор действительно изменится после операции. Как я.

– Ты не понял, – прошептал Алекс, – режиссер говорит не о внешних изменениях, а о внутреннем постоянстве. Вот ты, например, как был тугодумом, так и остался. Только мускулы нарастил.

– Да я тебе!..

– Эй, охрана! А ну цыц! А то выгоню! – крикнул режиссер и снова обернулся к Кайлу и доктору Сеченову. – Готовы? Начали!

Алекс почувствовал, как Банан ударил его локтем в бок, но промолчал. Чувства Белозерцева – примитив по сравнению с происходящим на съемочной площадке.

Благодаря тренировкам и советам начальника службы безопасности Кайла Голицына, Алекс без труда читал первый слой и работал над вторым. Как говорил Борис Игнатьевич, этот слой поддается контролю лишь отчасти и если не раскрывает душу, то хотя бы приподнимает занавеску, за которой скрывается большая тайна, поэтому, чтобы узнать человека если не на сто процентов, а хотя бы на семьдесят, нужно обязательно научиться читать второй слой. И Алекс учился. За этой занавеской подчас скрывались такие картины, видения и мечтания, что представления Алекса о людях претерпевали значительные изменения.

Первый урок звучал категорично: нельзя оценивать человека по внешности и словам, которые он произносит. В девяноста процентах случаев люди оказывались полной противоположностью маске, которую надевали, выходя на улицу. Даже второму слою можно доверять лишь условно. Чтобы полностью узнать человека, чтобы узнать, какой он, нужно уметь читать третий слой. Это доступно лишь избранным, вроде Голицына, но Алекс знал, придет время, и он присоединится к этой группе. А пока ему доставляло большое удовольствие наблюдать за людьми, мысленно посмеиваясь над их маленькими секретами.

Брахман раздраженно барабанил пальцами по ручке кресла. Как и сценариста, Алекс видел режиссера только со спины, но догадался, что мужчина не слишком доволен происходящим. По мнению Алекса, Кайл играл превосходно, куда–то исчезла его привычная надменность и высокомерие, в жестах появилась жесткость и отрывистость, актер полностью перевоплотился в Командора, но режиссеру, конечно, виднее.

ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ, КАЙЛ, НЕУЖЕЛИ ТАК СЛОЖНО ПЕРЕНЕСТИ СЪЕМКИ? ТЕБЕ БЫ ДОКТОР НЕ ОТКАЗАЛ… ЭХ! СЕЙЧАС САМОЕ ВРЕМЯ ДЛЯ НАТУРЫ, А ПОЗЖЕ МОГУТ НАЧАТЬСЯ ДОЖДИ, И ПОЛИГОН В "ШКОЛЕ ПОДГОТОВКИ ОХРАНЫ" КАК НАЗЛО ОТКРЫТЫЙ...

Алекс прищурился, сосредотачиваясь на начинающем лысеть затылке Брахмана. Он хотел заглянуть на второй слой, узнать тайны, скрывающиеся под оболочкой строгого и напыщенного профессионала.

Второй слой режиссера частично состоял из изображений и был более смутным, чем первый. Первое, на что обратил внимание Алекс, это цвет или, как называл его Голицын, внутренний фон. Это главная составляющая второго слоя, способная дать общее представление о человеке. У добрых и отзывчивых людей внутренний фон обычно представлял собой палитру теплых тонов: желтый, коричневый, красный, палевый, у скрытных, обиженных, таящих злобу – холодных: синий, фиолетовый, серый, темно–зеленый.

Однако по внутреннему фону судить о человеке преждевременно. Даже у самого доброго из людей цвет второго слоя может оказаться синим, ведь на фон влияет не только общий жизненный настрой человека, но и сиюминутное настроение: радость, горе и даже испуг.

Внутренний фон режиссера отливал сиренево–лиловым, и Алекс понял, почему – голова толстяка была занята вовсе не съемками, точнее, не только съемками.

КАК ОНА МОГЛА... КАК МОГЛА... ПРЕДАТЕЛЬСТВА НЕ ПРОЩУ. НИ ЗА ЧТО И НИКОГДА. НЕ ПРОЩУ. ГАДИНА. СТЕРВА.

Картинки, сопровождающие эти мысли, запечатлели смутные фигуры мужчины и женщины, испуганно застывшие, застигнутые за самым интимным процессом на свете.

Тропинин порадовался, что не рассмотрел подробностей, и поспешил переключить внимание на кого-нибудь другого.

Банан отпадал, мысли силача и так были известны, Кайл тоже, по причинам уже более серьезным: Борис Игнатьевич строго–настрого запретил своему подопечному использовать нанимателя как тренировочную базу, более того, просил вообще никогда не читать мысли звезды и однажды пригрозил увольнением. Хотя Алекс за время своей работы на Кайла ни разу не проник в его мысли, догадывался, что в голове заносчивого красавца наверняка есть нечто такое, что Голицын старается скрыть. Сам начальник службы безопасности, конечно, в курсе того, что творится в мыслях его нанимателя, а вот Алексу читать Кайла не полагалось.

Алекс не расстраивался. Что бы ни скрывал Кайл, рано или поздно это выйдет наружу, к тому же, тайна звезды не может быть слишком ужасной, иначе Голицын предпринял бы какие-то меры – Борис Игнатьевич был человеком справедливым и уважал законы. И Алекс вернулся к другим людям в операционной.

Мысли операторов занимал процесс съемки. Мужчина, контролирующий неподвижную камеру, зевал и мечтал о скорейшем окончании рабочего дня, второй оператор, плавно перемещающийся по операционной, мысленно ругал режиссера за тесноту и неподходящие условия работы.

А вот мысли доктора Сеченова заставили Алекса задуматься. На первом слое шел бесконечный счет. Тропинин наверное десять минут слышал в голове приятный негромкий голос знаменитого нейрохирурга:

... ТЫСЯЧА СТО ВОСЕМНАДЦАТЬ, ТЫСЯЧА СТО ДВАДЦАТЬ, ТЫСЯЧА СТО ДВАДЦАТЬ ДВА...

С чем это связано, для Алекса осталось загадкой. Может, таким образом Сеченов успокаивал себя, ведь не каждый день тебе приходится сниматься в кино, а тем более с такой знаменитостью, как Кайл? А может, это просто особенность психики доктора. Бывают же люди, которые по дороге на работу считают ворон, трещины на асфальте, зеленые автомобили или минуты, проведенные в пробках. Наверное, у Сеченова то же самое – неконтролируемый автоматический счет секунд. Правда, существовал еще один вариант: кто–то из присутствующих имел "читатель", доктор об этом знал и скрывал первый слой намеренно.

Догадками делу не поможешь, и Алекс попытался выйти на второй слой мыслей знаменитого врача.

Голову Тропинина заполнило серо–зеленое марево без каких–либо определенных образов и внятных предложений, однако ему вдруг стало нестерпимо больно и грустно, словно он узнал о смерти близкого друга или любимого человека. Сеченов хранил внутри обиду на мир, на судьбу и даже на самого себя, оттого, что не смог спасти кого–то очень дорогого.

Алекс мысленно посочувствовал доктору и вопреки собственным неписанным правилам не вмешиваться в ход мыслей посторонних, послал доктору огромную порцию радости, столько, сколько сумел собрать внутренних сил.

Молодой человек не знал, примет ли Сеченов его послание, ведь нейрохирург не был имплантом, однако надеялся, что его усилия хоть немного осветлят угрюмый серо–зеленый внутренний фон доктора.

Сеченов действительно что–то почувствовал. Алекс заметил, как он удивленно замер, уставившись на Кайла.

– Стоп! Доктор! Не спите! – крикнул режиссер.

Серо–зеленый фон второго слоя действительно немного посветлел, а вот счет, который Сеченов вел на первом слое, даже не прервался.

ТЫСЯЧА ТРИСТА СЕМЬДЕСЯТ, ТЫСЯЧА ТРИСТА СЕМЬДЕСЯТ ДВА...

Алекс качнул головой. Доктор оказался любопытным субъектом – таинственным и непонятным, но узнать его хорошенько не получилось, Сеченов словно выставил внутри себя непроницаемый щит. С таким Тропинин еще не сталкивался.

Он отвлекся от доктора и переключил внимание на последнего интересного человека в комнате – сценариста. Даже сидя в кресле господин Потапов сутулился. Судя по тому, что он практически не шевелился, человек заснул или находился в состоянии близком к этому, однако в мыслях его царила неразбериха. Первый слой походил на кипящий суп, где на поверхность выплывает то картофелина, то капуста, то кружочек лука.

ВСЕ ПОГИБЛО. СЕМЬ МЕСЯЦЕВ РАБОТЫ ПСУ ПОД ХВОСТ. НИКТО НЕ ПОНИМАЕТ... ДО ЧЕГО Ж КОМАНДОРА ЖАЛКО... И СЕБЯ. ЕЩЕ БОЛЬШЕ. МОЖЕТ, К ДРУГИМ ОБРАТИТЬСЯ? А ТОЛКУ? ПРОТИВ КАЙЛА НИКТО НЕ ПОЙДЕТ, ЕСЛИ ОН ВЗЯЛСЯ ИГРАТЬ В ФИЛЬМЕ, ВТОРОЙ ПО ТОМУ ЖЕ СЮЖЕТУ СНИМАТЬ НИКТО НЕ ВОЗЬМЕТСЯ... ОДНОГО В ТОЛК НЕ ВОЗЬМУ, ПОЧЕМУ КАЙЛ ТАК ИЗУРОДОВАЛ СЦЕНАРИЙ? НЕУЖЕЛИ НЕ ПОНИМАЕТ, КОМАНДОР – ДОБРЫЙ, ПОРЯДОЧНЫЙ, ЧЕСТНЫЙ БОРЕЦ ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ, А НЕ УБИЙЦА, ПРИКРЫВАЮЩИЙСЯ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫМИ МОТИВАМИ... ЧТО С ФИЛЬМОМ БУДЕТ?!

Алекс заглянул на второй слой мыслей сценариста, но и там были сплошные вопросы.

УЙТИ ИЛИ ОСТАТЬСЯ? ПОДПИСЫВАТЬСЯ ЛИ ПОД ЭТИМ СКАНДАЛОМ? ВЕДЬ СКАНДАЛ БУДЕТ. КАК ТОЛЬКО ФИЛЬМ НА ЭКРАНЫ ВЫЙДЕТ... НЕ НАЧНУТСЯ ЛИ БЕСПОРЯДКИ? ОБРАЗ КОМАНДОРА СПЛОШЬ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ, А ЕГО ПРЕВРАТЯТ В МОНСТРА... В УБИЙЦУ... ЭТО УДАР ПО ВСЕМ ИМПЛАНТАМ.

Тропинин перевел взгляд на Кайла. Великий актер самозабвенно изображал из себя Командора, и теперь Алекс понимал, что Командор у Кайла будет иным, не настоящим, не героем, а убийцей...

Не эту ли тайну охранял Голицын, когда запретил Алексу читать мысли нанимателя?

Мысленно Тропинин потянулся к голове Кайла... и отпрянул. Он не мог подвести Бориса Игнатьевича. Даже если Кайл решил испоганить образ народного героя и внести вклад в разрушение и так находящегося на грани беспорядков и хаоса общества, Алекс не станет читать его мысли, он обещал. А помешать планам Кайла можно и другим способом... стоит только этот способ найти. И только если ничего не получится, он заглянет в голову нанимателя. Потеряет работу, но заглянет.

 


 

ПИРАТСТВУ БОЙ

 С появлением на рынке новой продукции, обязательно находятся люди, которые хотят получить кусок от чужого пирога, не имея на то ни малейшего права. Они подделывают электроприборы известных марок, косметику, продукты питания, детские игрушки, организуя подпольные производства, и выплескивают на рынок потоки некачественных товаров. Имя им – пираты.

Но современным пиратам чайников, утюгов и домашних кинотеатров мало. Они подделывают дорогостоящие детали самолетов и имплантаты. Да–да, вы все поняли правильно! На черном рынке появились подделки имплантатов. И, к сожалению, есть первые жертвы.

29–летний житель Нижнего Новгорода Антон О. приобрел стандартный набор и лег в клинику для его вживления. Врачи не распознали подделку и сделали молодому человеку операцию. Проблемы начались на этапе восстановления. Боли, сопровождающие увеличение мышечной массы и растяжение сухожилий, были такой силы, что молодой человек едва не впал в кому. Антону кололи обезболивающее и отодвинули процесс восстановления на три недели. Но несчастного нижегородца ждало еще одно испытание: роста мышечной массы не произошло.

Спустя месяц ожесточенных тренировок вес Антона увеличился лишь на двадцать килограмм. Нейрохирурги списали все на ошибку "в подсоединении" имплантата к головному мозгу и провели повторную операцию. Долгие три недели ничего не происходило, а потом мышцы начали расти. Увы, только в определенных местах. Увеличился бицепс на левой руке, трицепс на правой, мускулы шеи, правое плечо, правая стопа, мышцы спины с левой стороны... Антон превратился в урода.

Рассказывает нейрохирург Ф.М.Осипов, главный врач неврологического отделения Нижегородского института травматологии и ортопедии:

– Неравномерный рост мышц при равномерной нагрузке может означать только одно: некачественный имплантат. Скорее всего, имеет место нарушение проводимости так называемой информационной ленты, которая отвечает за проведение нервных импульсов от мышц к головному мозгу и обратно. Делать Антону третью операцию опасно, скорее всего, ему придется приспосабливаться к новому телу. Это второй подобный случай в моей практике. Молодому человеку еще повезло, первый пациент, получивший некачественный имплантат, умер через полтора месяца после его вживления. Дабы избежать неприятностей, заказывайте оригинальные имплантаты и только у тех производителей, чья продукция хорошо зарекомендовала себя на рынке. Не введитесь на провокации, не экономьте на собственном здоровье!

К этим словам присоединяется и наша газета. Если вам необходим имплантат, или вы решили увеличить силу мышц, не жалейте денег! Здоровье дороже!

 "Медицинский вестник"

№ 100, август 2099 г.

 


 

 

* * *

 

Сеченов никогда не считал свои поступки неправильными, и не думал о себе, как о злом человеке. Что есть зло? Нечто приносящее вред. А он никому вреда не причинял, по крайней мере, по собственному желанию, наоборот, старался помочь людям обрести здоровье и стать счастливыми. Его работа заключалась в том, чтобы спасать людям жизнь. Разве это зло?

В свои шестьдесят два года он спас тысячи жизней, пересадив кому сердце, кому почки, кому легкие, заменив внутренние органы имплантатами. Евгению Михайловичу было чем гордиться, он понимал это точно так же, как члены медицинского сообщества, его пациенты и вообще все люди, которые когда–либо слышали о его успехах, и никогда не зазнавался.

Сеченов старался реже появляться на телевидении и в газетах, и неохотно давал интервью, но изредка удовлетворял любопытство прессы, чтобы жадные до скандала журналисты не плодили слухов. Однако журналисты и сами частенько наведывались в клинику, привлеченные очередным чудом, которое совершил Евгений Михайлович. Это нейрохирургу не нравилось, он опасался, что какой-нибудь пронырливый грамотей узнает, что Сеченов проделывает с некоторыми пациентами.

Если он и вспоминал первого убитого им импланта, то редко, чаще в его голове всплывал последний отправившийся на небеса по его воле – певец Блэйн.

Подающий надежды молодой человек обладал очень красивым, чистым и сильным голосом и пел замечательные песни. Ни у кого не было и тени сомнения в том, что он станет знаменитостью статусом ничуть не ниже Кайла, но только Сеченов знал, что Блэйн не доживет до дня триумфа.

Как только певец сообщил Евгению Михайловичу о желании не просто заменить больное сердце здоровым, но поставить "читатель", Сеченов разочаровался в певце. Молодой человек напомнил ему Олеся – своей красотой, миловидностью и добрым нравом, и тем горше было разочарование нейрохирурга. Конечно, Блэйн – это не Олесь, но разве в этом дело? Молодой человек сознательно подвергал себя опасности дополнительной, лишней по сути, операции в погоне за призрачными преимуществами, которые не принесут ему ничего, кроме разочарования.

Сейчас, когда после похорон Блэйна прошел почти месяц, Евгений Михайлович начал терзаться сомнениями, правильно ли поступил? Может, не стоило убивать певца? Может, своим талантом он искупил бы вину перед обществом? Ведь желание возвыситься над другими – вина или даже грех. Но скорее всего Блэйн стал бы мелочным и злым человеком, узнав, что о нем, его таланте и карьере думают самые близкие люди, друзья и деловые партнеры.

Евгений Михайлович вконец измучил себя этими вопросами и серьезно подумывал о том, не обратиться ли к священникам и не исповедаться ли... но понимал, что исповедь не принесет ему облегчения. Прошлое изменить нельзя, как нельзя выловить из речки свою тень.

Сеченов стоял в ванной и смотрел в большое настенное зеркало.

В нем отражался грустный и усталый человек с тусклыми серыми, почти прозрачными глазами, худым изможденным лицом, с опущенными уголками рта, обвислыми щеками. Даже подбородок выглядел озабоченным.

– Где я ошибся? – спросил своего двойника Сеченов.

ТЫ ЕГО УБИЛ, – мысленно ответило отражение.

– Я спас его от разочарования, крушения надежд, потери веры в людей и себя... я спас его от самого страшного.

ТЫ ЕГО УБИЛ.

– Он был жалок в своем желании возвыситься, и сам не знал, чего хотел.

ОН ЖЕЛАЛ ЗНАТЬ, ЧТО О НЕМ ДУМАЮТ ДРУГИЕ.

– Он хотел использовать эти знания во вред другим.

СЕБЕ НА ПОЛЬЗУ.

– Значит, другим во вред. Они все одинаковые...

КАК КАЙЛ.

– Да, как он. Жаль, что я пожалел его.

СЧАСТЬЕ, ЧТО ТЫ ЕГО НЕ ТРОНУЛ.

– И кем он стал? Чудовищем в миниатюре, пахнущим дорогими духами, улыбающимся и пожимающим руки тем, кого потом сам же и утопит. Такие, как Кайл, не должны размножаться. Не нужно было доктору Ли Хоу работать над "читателем ". Блэйн все равно покончил бы с собой и попал в ад. А я отправил его прямо на небеса.

БЛЭЙН НЕ СОВЕРШИЛ БЫ САМОУБИЙСТВО. ВЕДЬ КАЙЛ ДО СИХ ПОР ЖИВ.

– Кайл засранец, а душа Блэйна нежная и хрупкая, она не пережила бы предательства.

ТЫ УБИЙЦА.

– Я помогаю людям. А тех, кого отправляю на тот свет, с лихвой компенсирую жизнями, которые спасаю. Моя лотерея – вот мое искупление.

Сеченов закрыл глаза, включил кран и умылся ледяной водой. Конечно, она не поможет изгнать из памяти последний день жизни Блэйна, но хоть немного освежит и заставит заткнуться внутренний голос. Евгений Михайлович не хотел, чтобы из-за каких–то глупых мыслей его жизнь пошла под откос. Ведь если в душе нет гармонии, если ты не умеешь жить в мире с самим собой, жизнь превращается в пытку.

 

* * *

 

Операция прошла успешно. Евгений Михайлович бросил последний взгляд на лицо Блйэна, его обритую голову, которую медсестра тщательно бинтовала, и вышел из операционной.

Он выполнил свою работу добросовестно и аккуратно, так, как если бы на операционном столе лежал его собственный ребенок. Но певцу все равно не суждено насладиться жизнью и новыми возможностями сердечного имплантата и "читателя".

Сеченов выпил кофе, постоял на балконе, выкурил две сигары и дождался вечера. А потом вернулся в операционный блок и вошел в реанимацию.

В реанимации, несмотря на ярко–красное предзакатное солнце за окном, было темно. Тяжелые шторы закрывали окно, не позволяя свету мешать тяжелому сну отходящего от наркоза пациента.

Нянечка дремала на стуле, опершись локтем на тумбочку с лекарствами, аппаратура, контролирующая жизнедеятельность, тихонько пикала в такт сердечному ритму. Молодой человек неподвижно лежал на кровати, сливаясь с простыней из-за бинтов на голове. Евгений Михайлович тронул женщину за плечо, указал глазами на певца Блэйна, и тихо спросил:

– Как он?

– Ничего. Выпил полстакана воды и снова заснул.

Сеченов подошел к пациенту и накрыл его лоб ладонью.

– Температуру мерили?

– Мерила. Час назад.

– Гм, принесите, пожалуйста, термометр, мне кажется, у него жар.

Сеченов повернулся к Блэйну, отгородившись от посторонних взглядов собственной спиной. Он слышал, как нянечка выдвинула ящик тумбочки, как чем–то шелестела, как негромко выругалась, наткнувшись в темноте на что–то острое, и ухмыльнулся.

Блэйн спал. Простыня на его груди равномерно вздымалась и опадала, глазные яблоки под закрытыми веками были неподвижны, организм получил большой стресс и теперь спешно восстанавливал силы, не тратясь на сновидения.

Из кармана халата Евгений Михайлович достал небольшую капсулу. Приложил ее к запястью певца и нажал. Тонкая игла проникла в вену и впрыснула содержимое капсулы в кровь. Через полчаса яд разложится на составляющие, одно из которых, при соединении с обезболивающим, превратится в другое не менее сильнодействующее лекарство. Врач, который сделает укол, совершит грубейшую ошибку – "перепутает препараты" и убьет пациента безобидным обезболивающим.

– Вот, нашла.

Нянечка подошла к Сеченову, и тот подвинулся, чтобы женщина могла добраться до единственного не забинтованного уха Блэйна. Трубочка вошла в ухо молодого человека, миниатюрный прибор негромко пискнул, и на дисплее появились светящиеся цифры.

– Нет, температура в норме.

– Значит, мне просто показалось. Спасибо. Если что, сразу зовите.

Евгений Михайлович вышел из темного помещения реанимации и отправился в свой кабинет. Он дождется, пока подействует лекарство, а потом отметит еще одну смерть никчемного человека.

 

* * *

 

Хоть Сеченов и сторонился журналистов, они сами находили его. Евгений Михайлович считался слишком ценным человеком, и деятельность его носила такой характер, что не воспользоваться моментом и не устроить из очередного превращения политика или актера в импланта грандиозную шумиху было нельзя.

Сам нейрохирург старался держаться в тени, но его имя не сходило с газетных и журнальных страниц, а уж осветить лотерею Сеченова было святым делом даже для самой завалящей из желтых газетенок.

Каждые полгода Евгений Михайлович устраивал лотерею: выбирал троих счастливчиков из числа тех, кто не имел возможности оплатить операцию, и спасал им жизнь. Конечно, ни о какой установке дополнительных имплантатов речь не шла. Во-первых, для Сеченова это являлось искуплением грехов, и новым убийствам на бесплатных операциях места не было. Второй причиной того, что "бесплатникам" не доставались имплантаты силы и прочие необязательные, но приятные гаджеты, была дороговизна последних. А третьей, самой главной и всеми силами пропагандируемой причиной, была бесполезность "читателя" и прочих штучек. Замена сердца, удаление опухоли головного мозга, восстановление отсутствующей или нерабочей конечности гораздо важнее "суперсилы". Это единственное, чем Евгений Михайлович с удовольствием делился с журналистами.

Вначале, когда так называемая лотерея только зародилась и не успела превратиться в постоянно действующую, все происходило очень просто и скромно. Сеченов определялся с типом операций, доставал соответствующие имплантаты, объявлял о своем решении газетам, чей тираж составлял более миллиона экземпляров, и повторял на сайте собственной клиники, а также в "Вестнике медицины". Потом случайным образом выбирал трех человек из числа подавших заявки и объявлял имена счастливчиков.

Позднее, когда Евгений Михайлович стал знаменитым, средства массовой информации решили сделать из лотереи настоящее шоу.

Сначала нейрохирург отказался от телевизионной трансляции, а потом махнул на журналистов рукой. Дело важнее. Если с помощью телевидения о его благотворительной акции узнает больше нуждающихся, он будет только рад. Впрочем Евгений Михайлович не преминул поставить ряд условий: лотерея не должна превратиться в шоу, должна идти в лучшее эфирное время и транслироваться по всем центральным каналам. Сеченов не желал озолотить какую–то одну телекомпанию, он хотел донести информацию до максимально возможного числа зрителей.

Лотерея доктора Сеченова состояла из двух частей: первая определяла вид операции: пересадка сердца, замена почек искусственными аналогами, или удаление опухолей головного мозга. После этого людям давался месяц, чтобы в специальном почтовом ящике оставить заявку. Евгений Михайлович требовал немного: на обычном листе разборчиво написать имя, фамилию, отчество пациента, возраст, контактные данные и кратко указать диагноз.

С электронным ящиком он не связывался, иначе его завалили бы нежелательными сообщениями, к тому же врач хотел гарантии, что счастливчик доберется до его клиники и нейрохирургу не придется выбирать другого человека, который также может оказаться иногородним или даже иностранцем. Евгений Михайлович проводил отбор из тех, кто лично или через знакомых в городе опустил бумажку с именем в почтовый ящик.

Во второй части шоу определялись три победителя. С этим тоже проблем не возникало: из огромного крутящегося барабана с заявками Сеченов по очереди вытаскивал листы и в прямом эфире звонил победителям, дабы убедиться, что за анкетой стоит реальный нуждающийся в помощи человек, а не шутник, решивший ради смеха опустить в почтовый ящик Евгения Михайловича анкету своего здорового друга.

– Добро пожаловать на очередной розыгрыш жизней! – пошутил ведущий – яро–рыжий клоун в белом костюме с огромными оранжевыми помпонами вместо пуговиц.

Сеченов поморщился. Он не понимал, почему его "шоу" должен вести именно клоун, ведь вопрос, решаемый здесь, очень серьезный – вопрос здоровья, вопрос жизни и смерти. Организаторы же придерживались иной точки зрения:

– Вы, Евгений Михайлович, свою задачу выполняете: оповещаете людей о возможности бесплатных операций, а мы выполняем свою задачу: обеспечиваем высокий рейтинг. Клоун призван немного развлечь публику, чтобы ваша лотерея не превратилась в розыгрыш "Спортлото" – не стала скучной и неинтересной. Программу должны досмотреть до конца.

– Ее и так смотрят до конца, – возражал Сеченов. – А вы неоправданно увеличиваете эфирное время этим клоуном и рекламной паузой. Лотерея – минутное дело, а вы превращаете ее в целое шоу.

– Вам же лучше. Меньше риска, что заинтересованные люди не пропустят ничего важного.

Сеченов махал рукой, позволяя организаторам делать все, что им вздумается, и тихо стоял в сторонке.

Сейчас Евгений Михайлович ждал за кулисами, пока клоун закончит кривляться и предоставит ему слово.

Студию оформили в карикатурно–больничном стиле: белые стены с нарисованными дверями и надписями: "ЛОР", "Окулист", "Терапевт", картонные силуэты врачей в белых шапочках с яркими малиновыми крестами и медсестер с огромной грудью и в халатах, едва прикрывающих сексапильные попки.

В центре студии стояли два белых кресла: одно мягкое, обитое натуральной кожей, второе – врачебное, наподобие кресел в стоматологических клиниках – с подлокотниками, подголовником и подставкой для ног.

Между креслами стоял огромный "барабан" – вырезанный из пластика круг с нанесенными символами. Сейчас он был закрыт простыней, но когда придет время определить тип операций, которые будет проводить Сеченов, простыню снимут.

На свои шоу, равно как и на другие общественные мероприятия, Евгений Михайлович надевал белый костюм и белые лакированные ботинки. Он не боялся быть немодным и носил то, что нравилось, ведь главное не то, что человек носит, а то, что этот человек делает. А Сеченов делал доброе дело. По крайней мере, сейчас.

Клоун между тем закончил кувыркаться и театрально выставил руку, представляя главного героя лотереи.

– Внимание! Барабанная дробь! Пришла пора показать зрителям нашего доброго доктора Айболита! Евгений Михайлович Сеченов!

Трубачи, казалось, выдохнули в свои инструменты рекордный объем воздуха, от звука фанфар у хирурга едва не заложило уши.

Следуя сценарию, Сеченов вышел на сцену. Клоун его сопровождал.

– Присаживайтесь, – предложил оранжевый, указывая на врачебное кресло. – Ой, нет! Вы же доктор! Это мое место.

Клоун ненатурально засмеялся и плюхнулся в зубоврачебное кресло, Сеченов опустился в кожаное.

– Доктор, у меня болит нога, вы справитесь с этим? – клоун вытянул в сторону Евгения Михайловича ногу в огромном оранжевом ботинке.

– Справлюсь.

По сценарию Евгению Михайловичу полагалось улыбнуться, но он не смог. Его тошнило от рыжего уродца с обезьяньими манерами. Хирург отвернулся к камере и, нарушая задуманный порядок, произнес:

– Мы не будем больше тянуть с самым главным и отправим клоуна в отставку. Гм, медсестра–клоунесса, которая должна выйти через минуту, нам тоже ни к чему. В конце концов, вы смотрите эту передачу не ради развлечения. Предлагаю сразу перейти к барабану.

Клоун только и сумел, что открыть рот и подавиться всеми своими сценарными шутками.

Передача шла в прямом эфире, помешать Евгению Михайловичу не смогут. Те, кто по каким–то причинам пропустят "шоу", увидят результат лотереи в завтрашних газетах и на личном сайте Сеченова, поэтому мужчина уверенно подошел к "барабану" и сдернул с него простыню.

Тут нейрохирурга поджидал сюрприз.

Организаторы каждый раз придумывали что–то новое. Полгода назад на барабан наклеили первые буквы названий болезней и операций, а большое электронное табло на правой стене содержало расшифровку. Год назад это были разноцветные цифры, а список висел на левой стороне и выглядел не как электронное табло, а как школьное расписание, написанное мелом на черной грифельной доске.

Сейчас же "барабан" представлял собой карикатуру на организм человека. Сектора вместо букв, цифр или иных условных обозначений содержали уродливые картинки легких, печени, сердца, головного мозга и прочих органов, некоторые из которых даже Евгений Михайлович не решился бы определить со сто процентной вероятностью. Слева от "барабана" располагалась большая пластмассовая красная стрелка. Ее закрепили, и Сеченову предлагалось вращать сам "барабан".

Евгений Михайлович вздохнул, глядя на все это безобразие, и крутанул пластмассовое колесо. Больше ему ничего не оставалось. Расшифровывать все изображения бессмысленно, а с картинкой, на которую укажет стрелка, он разберется.

Оркестр, опомнившись от шока, вызванного неожиданным отклонением главного действующего лица от сценария, заиграл "Полет шмеля" Римского–Корсакова. Напряженная, но быстрая и волнующая мелодия вполне подходила к ситуации, и Сеченов немного расслабился.

"Барабан" замедлил ход и остановился. В секторе, который остановился напротив красной стрелки, была изображена отрезанная человеческая нога.

"Хорошо, хоть кровь нарисовать не додумались", – подумал Евгений Михайлович и повернулся к камере:

– Итак, в течение следующего месяца я жду ваших заявок, гм, по восстановлению конечностей. Переломы, вывихи, смещение суставов, просьба, не заявлять. Меня интересуют сложные и дорогостоящие операции, например, замена стопы искусственным аналогом, или восстановление чувствительности всего, что находится ниже таза. Ампутированные ступни, пальцы, атрофированные мышцы, гм, приветствуются. Доброго вам здоровья.

С этими словами Евгений Михайлович покинул студию.

Даже если после его выходки от его "шоу" откажутся все телевизионщики, он переживет – обратится к газетам и глянцевым журналам, которые с большим удовольствием пойдут на все, лишь бы повысить собственные продажи. Он найдет способы оповестить людей о той помощи, которую может им оказать, но не позволит превращать лотерею в клоунаду. Человеческая жизнь и здоровье – не те вещи, которыми можно шутить.

 

* * *

 

После съемок первой части лотереи вместо того, чтобы отправиться домой, Евгений Михайлович направился на работу. Он расстроился из-за сегодняшнего прямого эфира. Организаторы не должны были превращать серьезное мероприятие в клоунаду. Он правильно сделал, расставив все по своим местам. А теперь ему нужно успокоиться, и он отправился туда, где сделать это легче всего: в клинику.

Дома Евгения Михайловича никто не ждет. На плите стоят холодные слипшиеся вчерашние макароны, телевизор как обычно завалит рекламой, а электронный почтовый ящик спамом. Кровать будет пытаться согреть хозяина, и доктор, в конце концов, отчается, и нальет горячий чай. У него никого не было, даже собаки, ведь за ней нужно ухаживать, а он не смог бы о ней позаботиться, точно так, как не смог позаботиться о самом дорогом сердцу человеке.

В клинике все иначе, не как дома, теплее и приятнее. Хотя врачи уже разошлись по домам, и в реанимации остался только дежурный хирург и нянечка, там было много уютнее, чем в пустом и холодном доме, царило ощущение тепла, значимости, небезразличия и веры. Веры в то, что он, как человек, еще не потерян окончательно.

Евгений Михайлович, махнув рукой охраннику, въехал в ворота, оставил свой ярко–желтый "Форд" в гараже и неспешно прошелся по саду к главному входу. Вечерний ветер овевал прохладой, пахло зеленью и яблоками. Сеченов попытался улыбнуться, но получилось плохо.

Он проскользнул мимо дежурного на первом этаже, жестом показав, что ничего экстренного не случилось, и отправился в свой кабинет. Поднялся по лестнице на второй этаж, прижался к стене, пропуская необъятных размеров нянечку с тележкой, на которой огромным стогом лежало постельное белье, принюхался к аромату стирального порошка и, наконец, улыбнулся.

Все не так уж и плохо.

До сих пор ни один человек не догадался, почему среди тех, кто желает научиться читать чужие мысли или стать самым сильным, такая высокая смертность. А все оттого, что Евгений Михайлович дорожит собственной репутацией и свободой и каждый раз придумывает новый план действий. С Блэйном он поступил смело, решив отправить певца на тот свет прямо в больнице. В остальном он действовал очень осторожно и изобретательно: давал медленно действующий яд вместо лекарств на послеоперационных приемах или назначал особые процедуры, результатом которых становились паралич и скоропостижная смерть.

Все не так уж и плохо.

Если не считать неожиданно проснувшегося чувства сомнения в правильности собственных поступков.

Сеченов подошел к двери кабинета, достал из кармана электронную карточку ключа и замер. Дверь была приоткрыта. Но он не мог оставить ее не запертой! На двери стоял автоматический доводчик, отчего дверь захлопывалась сама собой. Замок тоже закрывался автоматически, как только два датчика, установленные один на дверном косяке, другой на самой двери, контактировали друг с другом. Дверь просто не могла оказаться открытой. Если только кто–то не проник в кабинет и не сломал доводчик.

Сеченов прислушался. Из-за двери в дальнем конце коридора, где располагался небольшой тренажерный зал, доносилось негромкое бормотание приемника, но больше никаких звуков не было.

Евгений Михайлович дважды хлопнул в ладоши, включая свет, и вошел.

Он ожидал увидеть все, что угодно: валяющиеся на полу карты пациентов, разбитые стекла, может быть даже труп одной из медсестер в центре персидского коврового покрытия... но не увидел ничего. В кабинете, казалось, не изменилась ни одна деталь, даже статуэтка из белого золота в форме сердца, подаренная ему сотрудниками клиники на прошлый день рождения, стояла нетронутой, словно никто и не заходил в кабинет знаменитого нейрохирурга, пока он проводил лотерею в прямом эфире.

Сеченов оглянулся на дверь. Доводчик все-таки сломан, уродливой ножкой кузнечика торчал он, вырванный из косяка, хотя должен был соединять косяк и дверь. Пожалуй, это было единственной уликой, говорящей о том, что в кабинете побывали посторонние.

Евгений Михайлович бросился к столу. Там, в верхнем ящике тумбочки под слоем справок и выписок из медицинских карт, лежали пять тысяч кредитов – бешеная сумма, которую он не успел спрятать в сейф.

Сеченов рванул ручку, не заботясь о том, что на ней могли остаться отпечатки пальцев грабителя, и засунул руку под слой бумаг... деньги были на месте. Все пять тысяч.

– Чего же тогда тебе могло понадобиться?

Хирург медленно опустился в кресло и вздохнул. Взгляд его упал на сейф в дальнем углу справа от двери. Неприглядный с виду, он хранил внутри то, без чего Сеченов не смог бы работать – имплантаты для операций на ближайший месяц: усилитель сердечного ритма, "читатель", щитовидная железа, имплантат силы, "супер–память"... всего одиннадцать чипов общей стоимостью более ста тысяч кредитов.

Так же медленно, как садился, Евгений Михайлович поднялся, подошел к сейфу и присел рядом. То, чего он не заметил при входе в комнату, сейчас просто бросалось в глаза своей вопиющей неправильностью и невозможностью: толстые стальные петли сейфа были распилены, а сама дверца была снята и стояла, аккуратно прислонившись к тому, что раньше надежно охраняла.

Сеченов двумя руками отодвинул тяжелую стальную дверь сейфа и заглянул внутрь.

Внутри, как и следовало ожидать, было пусто.

 


ДОРОГАЯ РЕДАКЦИЯ

 "Здравствуй, дорогая редакция. Меня зовут Тихомирова Анна Ивановна. Мне 34 года, я живу в городе Мичуринск Тамбовской области. У меня муж и трое детей: Сашенька (12 лет), Аленка (8 лет) и Николай (4 года). Я работаю учителем в средней школе, муж – тракторист. Живем дружно, хотя и небогато. Есть хозяйство, три порося, десяток кур и буренка.

Все было хорошо, пока Коленька не заболел. Врачи определили у него мелкоклеточный рак легких. Моему сыну проводят лечение, но это агрессивный рак, и без удаления опухолей шансов у Коленьки мало. Единственное, что может помочь, так это новые легкие, пока метостазы еще не распространились по телу.

Достать орган, тем более для четырехлетнего ребенка, в нашем городе практически нереально, остается надеяться на чудо имплантологии. Врачи вызвались помочь, но денег на операцию у нас нет.

Обращаемся в вашу газету с просьбой о помощи! Добрые люди! Не откажите! Моему сыночку нужна операция! Перечислите, кто сколько может! Да благословит вас Господь"!

Подобных криков о помощи мы получаем десятки. Имплантаты слишком дорогое удовольствие для многих людей, а для некоторых равноценны жизни. Хотя медицина и сделала огромный шаг вперед, новые технологии все еще очень дороги для обывателей. Неизвестно, сколько пройдет времени, когда любой нуждающийся сможет получить необходимый искусственный орган.

С сегодняшнего номера мы будем публиковать письма с просьбами о помощи. Не оставайтесь равнодушными! За этими письмами реальные человеческие жизни.

Расчетный счет для перечисления средств на лечение маленького Коли Тихомирова: 64184304560000001453, Мичуринское отделение банка "Капитал–финанс".

 "Понедельник"

№ 823, август 2099 г.

 

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить